Дубно

«Лешаков решил пробиваться к полку. Вдвоем с адъютантом прошагали 20 километров и всюду были фашисты. В этих странствиях Лешаков повстречался со своим знакомым старший батальонным комиссаром, отбившимся от кавдивизии. Тот своими глазами видел как с юга к Дубно автоколонна везла горючее и боеприпасы. Комдив повернул её обратно: «Вы с ума сошли?! Дубно давно у фашистов!». А в Дубно в это время были уже мы… Подумать только, десятки машин со снарядами, патронами, гранатами и горючим вернулись тогда, когда у нас и бензин и солярка на исходе. В юго-западном секторе осталось по 10-15 патронов на винтовку. Зарубин приказал собирать штык-ножи от СВТ-40, чтобы вооружать танкистов хотя бы холодным оружием.Я еще не слышал слова окружение, но сегодняшняя толпа возле радиомашины, красноречивее слов говорила о настроении. Прежде до Дубно мы не знали, что происходит за пределами корпуса и армии, теперь же нам неизвестна судьба собственного корпуса —

Сражение под Прохоровкой — жалкое подобие того танкового апокалипсиса, который произошел под Дубно в июне 1941. Уже на второй день Великой Отечественной войны советским командованием было решено провести мощный, решительный контрудар, сильнейшими мехкорпусами Красной армии Киевского ВО. 800 немецких танков, против 2800 советских машин. Сражение было проиграно и почти вычеркнуто из советской историографии, в угоду более успешной Прохоровке.На самом деле танковое сражение под Дубно разделяется на серию небольших столкновений на разных участках. Так пока подразделения 4-го и 15-го мехкорпусов неудачно пытались сосредоточить свои силы для удара по Радзехову, 22-му мехкорпусу была поставлена задача парировать вражеское продвижение у Александровки и Войницы. Атака должна была начаться в 4 утра 24 июня — танкисты к этому времени не успели выйти на позиции, а у же в 8 часов утра в наступление здесь перешли немцы из 14-й ТД.

«Он бы уроженцем из Киева и как многих русских его звали Иваном. Позднее мне пришлось встретиться с ним уже при других обстоятельствах, а тогда он удовлетворил мое любопытство относительно монголов и среднеазиатов. Похоже эти люди пользовались каким то словом-паролем, стоило его кому то произнести, как все они дружно бросались на того, кому была уготована участь пополнить их мясной рацион — беднягу тут же убивали и ели. Несмотря на такое неприятное начало знакомства, оно побудило во мне интерес к русским реалиям, который обострился после дальнейших событий. Русские крестьяне одевались в одежду из домотканого льна, обувь — что то вроде тапок из соломы или деревянной стружки, такая обувь годилась только для сухой погоды. Кожаные ботинки мог позволить себе далеко не каждый. На ноги они одевали домотканые носки, либо их просто обматывали от носка до колена кусками грубой ткани, которую закрепляли толстой бечевкой. Я никогда не понимал, за что они воюют?»

«Когда надевал наушники у меня слегка тряслись руки, голос чуть слышен, мгновениями утихает вовсе: «Говорит Рябышев. Как меня слышите? Кто у аппарата? Благодарю за успешные действия! Доблесть и геройство!». Что за чепуха? Разговор едва начался, а уже благодарность. Да и как-то высокопарно про доблесть и геройство — не совсем по-рябышевски. Радостное возбуждение уступило место тревожной настороженности. А в наушниках всё тот же, с трудом различимый голос: «Где ты находишься? Каковы планы?». Удивительно, что Рябышев задает мне такие вопросы. Не ответив на них я сам начинаю спрашивать: «Назови мне командиров, которые стоят возле тебя». Голос моего собеседника слабеет, слышу едва различимые окончания на «-ов». Я его прошу назвать марку моего охотничьего ружья. Дело в том, что недели три наза мы с Рябышевым поменялись ружьями. В ответ лишь помехи и потрескивания.Взятый накануне в плен 

«Безмашинных танкистов у нас хватало — из 30 исправных немецких танков мы создали новый батальон, поставив во главе его капитана Михальчука. Новому комбату и его зампотеху 2-го ранга было приказано, чтобы люди уже к вечеру владели немецкими танками не хуже чем своими. И артиллеристы, которым досталось до полусотни брошенных гитлеровцами орудий было вменено в обязанности стрелять из них как из отечественных. Отдав эти распоряжения я отправился в тылы, что в деревеньке Птичья — на полпути между Дубно и рубежом с которого мы вчера пошли в наступление».Из воспоминаний Николая Попеля о боях 8-го мехкорпуса у Дубно. Советские танкисты и не думали отступать или сдаваться, а готовились к обороне и наступлению. Это были не разрозненные подразделения, а внушительные массы кадровых войск.Предыдущие две части, про начало войны и наступление на Дубно.

«Немцам и в голову не приходило, что мы посмеем полезть на коммуникации, по которым день и ночь гудят немецкие колонны. Бой шёл где-то справа, а сюда лишь изредка залетали случайные снаряды. С вражеским заслоном Волков разделался так быстро, что основным силам даже не пришлось притормаживать. Во всю ширину шоссе шли наши мотоциклисты, правее них — танки с пушками обращенными влево. Когда я с пригорку увидел эту разливающуюся лавину, то испытал особую радость, которую дает осознание собственной силы. А ведь это не всё, где-то западнее скрытые редкими перелесками наступают танки Болховитина».Тогда группа Попеля из 8 мехкорпуса зашла в тыл 11 танковой дивизии немцев, перекрыла собой шоссе у Дубно и частично вошла в город. Первая часть про 22 июня.Про этот эпизод не раз рассказывал Алексей Исаев, например с 20 минуты в документальном фильме «Танковый треугольник» (2017). Попель допустил ошибку в ночь на 28 июня, остановив наступление на Дубно —