немцы

Традиция давать прозвища оружию родилась вместе с появлением оружия. Обычно воины таким образом остроумно и емко подчеркивали внешний вид, характер и уровень опасности вражеского вооружения, а так же отображали отношение солдат к своему противнику. Так советский истребитель Ла-5 получил у немецких летчиков прозвище «Крыса», за частые внезапные атаки немецких бомбардировщиков. Штурмовик Ил-2 получил два прозвища: «Мясник» и «Летающий танк». Прозвища даны за мощное вооружение, которым штурмовик крошил немецкие колоны и соответственно бронирование.Танк КВ-1 в начале войны за неуязвимость получил прозвище «Призрак». Известен так же один захваченный немцами КВ-1, который они нарекли «Клими». Интересно, что свой средний танк Т-IV сами немцы называли «Консервной банкой», а любой советский танк способный его уничтожить они называли «

«Завтра, именно завтра 6 октября 1942 года, мы будем на том берегу реки и война будет закончена. Запомните мои слова — этот дневник войдет в историю новой Германии. Его будут читать нашим школьникам и нашим студентам, хотя если быть точным, до Волги еще метров 600. 6 октября 1942. Чертовы русские оказывают очень  сильное огневое сопротивление — мы не можем преодолеть эти 600 метров, вообще, стоим возле забора какой то школы. 7 октября 1942. Чертова школа, к ней просто невозможно подойти. Потери нашего батальона уже превысили 30%. 13 октября 1942. Всем кто остался жив из нашего батальона, интересно, откуда берутся эти русские? Школы уже давно нет, но каждый раз, когда мы к ней приближаемся, откуда то из под развалин раздается кинжальный огонь и убивает очередного самонадеянного немца 19 октября 1942. Мой бог! Аллилуйя! Мы преодолели развалины школы. От нашего батальон осталось 100 человек. Две недели назад нас было 328. Оказалось, что чертову школу обороняли 15 русских и среди них не было ни одного офицера. Кто ими командовал?

«Совершенно неправильным, является часто практикуемое с началом отхода сжигание деревень и запасов продовольствия. Зарево пожаров выдает не только начало отступления, но и глубину. Необходимо принять все меры, чтобы противник до последнего момента оставался в неведении или неясно себе представлял масштаб, время и глубину отхода. Неоднократно оправдывало себя, когда началу отхода предшествовала танковая атака или огневой налет артиллерии. Причем действие 20-мм зенитных пушек оказалось наиболее эффективным — русские легко поддаются на эту хитрость. Отход не следует начинать сразу с началом темноты, а постоянно менять часы отхода, иначе противник будет практиковать высылку поисковых групп и разведку боем. Кроме того, отход должен совершаться на такое расстояние, чтобы вынудить главные силы артиллерии противника к смене позиций. Арьергардные части должны составлять треть от всего личного состава»

Харьков, март 1943. «Какая к чёрту карта, повторяю, убери людей с улицы, иначе от твоих отделений ничего не останется, а у меня нет фельдшера, чтобы заниматься твоими людьми. Нашего фельдшера убили утром. Где Фрайк? Найдите мне Фрайка. Где его носит? Мне нужно знать, что с его ротой, она заняла позиции? — Зегерс, хватит кричать, пошли найдём его вместе, они должны были уже закрепиться в том разбитом здании. Подходя к позициям роты Фрайка, я увидел, что ничего еще не готово. Фрайка на месте не было и судя по всему он самоустранился от командования. Попавшийся мне первым под руку рядовой, на вопрос где их командир, не смог мне сказать ничего вразумительного. Я спущу шкуру с этого осла, как он мне только попадется на глаза. Русские усилии минометный обстрел, мы топчемся на месте, они уже хорошо пристрелялись. Я нашёл Фрайка на втором этаже, он был в прострации и сидел на панцирной кровати среди гор мусора и хлама. Он посмотрел на меня полуотрешенным взглядом и сказал, равнодушным, усталым голосом: «

«Жалкие остатки нашего полка держали позиции в районе Болхова вместе с 56-й дивизией. С одной стороны было забавно, если бы я не перевелся в «Великую германию», то я всё равно бы попал под проклятый Болхов, значит так судьба хотела, чтобы я каждый день рисковал стать калекой или мертвецом. К апрелю 1942, отражая постоянный атаки советов, нас осталось в полку человек 200. И вот только тогда нас отвели в Орёл, на отдых и пополнение. Как нам стало известно, что в Германии комплектуется значительно пополнение и техника, а дивизию собираются переформировать в моторизованную, то я понял — командование не успокоится, пока нас совсем не уничтожат. Мы будем сражаться до тех пор пока не победим или не умрем все до одного. Я писал рапорты, я просил перевода в другую часть — безрезультативно. Я встречал непонимание и круглые глаза офицеров, которые не могли понять меня. Они говорили, что люди мечтают попасть в «

«Ничего подобного в годы войны я не видел. Результатом стала катастрофа поистине огромных масштабов. Тем утром наша рота добралась до небольшого городка Фишхаузен, через него проходили главные дороги, идущие с севера на восток. К советской артиллерии продолжавшей обстреливать нас (в 2 км восточнее), присоединилась и авиация. Я отправился вперед, чтобы разведать дорогу, в следующее мгновение обстрел усилился в два раза. Колона была вынуждена остановиться, сзади напирали другие части, воцарился хаос. Такого адского огня я не видел во все предыдущие 4 года войны. Обломки разбитого снаряжения четырех или пяти немецких дивизий были беспорядочно разбросаны по всему городу. Всюду валялись обгоревшие тела людей и лошадей. Лишь непрерывный грохот взрывов не давал мне слышать жалобные стоны раненых и умирающих лошадей. Я понимал, что могу погибнуть в любую секунду…».Выпуск посвящен разгрому немецкой группировки «Земгалии» в городе Фишхаузен, что немного западнее Кенигбсерга.

«Я здесь уже третий год, а иногда кажется, что всю жизнь. За три года я потерял здесь двух братьев. Вчера от матери получил известие о том, что не стало Юрги… Его машина попала под обстрел русских лесных бандитов на проселочной дороге.  Дядя, эту войну очень сложно выиграть, она идёт без правил и чести. Как можно победить тех кто никогда не поймёт, что он её проиграл. Советы потерпели поражение ещё в 1941-ом, но так этого не поняли и не признали. Почему русские не умеют воевать честно? За что они цепляются?Любой ценой они поворачивают вспять уже проигранные сражения, не считаясь с потерями как дикие звери вгрызаются в свои деревни, в которых нет ничего кроме глины и соломы, да старых печных труб. Неужели Юрги рос в любви, ходил в церковный хор, закончил в школу, чтобы его грузовик обстреляли неграмотные и подлые бандиты, которые ходят в тряпье и стреляют из ржавых винтовок? Эта русская чернь ничего не видела в свой жалкой жизни.»

«Фронт разваливался на куски, наши войска покидали Львов. Мы шли по землям Западной Украины и проходили одну из деревень в которой мы как-то давно долгое время находились на постое. Увидев знакомые места мы очень воодушевились, мы — это 20 человек, остатки третьего егерского батальона. Мы очень хотели есть и были изнурены долгим маршем, отдых был крайне необходим. Раньше местные женщины с удовольствием стирали нашу форму и все вещи. Они были совсем не против внимания, которые оказывали им наши солдаты. Полицаи нещадно уничтожали советских партизан и здесь было безопасно. Сейчас же всё изменилось, мы сразу это поучаствовали, нас отказались кормить — сказали, что нет ничего. Местные видели, что нас мало, они перестали пресмыкаться перед нами. Нам отказали в постое и сказали, что мы можем спать в хлеву на сене. Мы были в бешенстве, но нас было мало и в деревне была вооруженная полиция из местных мужиков.

«Вчера я посмотрел в лужу талой воды — я увидел убогое существо, уже не похоже на человека. Начался март, но я не знаю какое сейчас число, это уже неважно. Сутками идет бессмысленное истребление за холм, который здесь все почему то называют высотой. Руди Бергман вчера шутил, что все мы здесь превратимся если не в подземных, то в грязевых гномов. Сегодня утром Бергману снесло пол головы — русский снайпер пробил каску Руди вместе с головой. Ему уже точно не стать гномом. Мы едим рядом с трупами, спим рядом с трупами. Скоро начнется очередь русских, надеюсь, что сегодня не умру». «В сумерках мы развлекались тем, что перекрикивались с русскими и мы им кричали — «Сталин еврей!», а они нам в ответ орали, что пока мы тут умираем, наши жены воспитывают внебрачных детей от солдат сс, которым дают отпуск чаще чем нам. И еще говорят, что мы едим всякую гадость, потому что солдаты сс получают наш продуктовый паёк как дополнительное довольствие. Иваны знают, что мы едим, как спим и сколько нас.»

«Нас было не остановить, русские отступали — у них не было шансов. А потом случилось то, что посеяло в моем сердце первые семена сомнений. Трое русских пограничников имея в своем распоряжении пулемет и две винтовки, целых два часа сдерживали нашу роту. Каждый их выстрел, каждая очередь уносила жизни наших товарищей. Удачный бросок гранаты одного из наших солдат положил конец этому очагу сопротивления, но один из пограничников еще был жив. Наш обозленный потерями лейтенант, приказал взять его живым. Русский стоял оперившись на винтовку, в его правой руке была саперная лопатка. Он тяжело дышал, видимо ранен. Один из солдат подошел к нему с веревкой и тут произошло то, что я не забуду до гробовой доски — он широко улыбнулся и что-то сказав рубанул лопаткой по солдату с веревкой. Все кинулись на него пытаясь повалить на землю, но он мастерски владел свои оружием. Когда пятеро наших уже вались на земле, когда это надоело нашему лейтенант и он вытащив пистолет, нажал на курок…