Чтобы помнили
Возможно вы видели эту фотографию раньше. Кажется, что этот мальчик сын полка, герой-пионер из партизанского отряда или только что в село вошли советские танки и мальчишку сфотографировал фронтовой корреспондент. В действительности всё совсем по другому. Все помнят сказку «Мальчиш-Кибальчиш»? В ней было два главных персонажа: мальчик-герой способный на подвиги ради своей Родины и «плохиш», продавшийся врагу за банку варенья и пачку печенья. Эта фотография была сделана в посёлке «Красные Струги» и напечатана в оккупационной немецкой прессе в 1943 году. Мальчика зовут Костя Слонов, он не партизан и не герой, просто хорошо учился в школе и знал немецкий язык. Под этой фотографией в газете было написано: «Молодой переводчик, оказывает населению большую помощь при переговорах с немецкими властями».Видео про детей, которые пошли на службу к врагу. Не только советских, но и других стран, где были немцы.
Харьков, март 1943. «Какая к чёрту карта, повторяю, убери людей с улицы, иначе от твоих отделений ничего не останется, а у меня нет фельдшера, чтобы заниматься твоими людьми. Нашего фельдшера убили утром. Где Фрайк? Найдите мне Фрайка. Где его носит? Мне нужно знать, что с его ротой, она заняла позиции? — Зегерс, хватит кричать, пошли найдём его вместе, они должны были уже закрепиться в том разбитом здании. Подходя к позициям роты Фрайка, я увидел, что ничего еще не готово. Фрайка на месте не было и судя по всему он самоустранился от командования. Попавшийся мне первым под руку рядовой, на вопрос где их командир, не смог мне сказать ничего вразумительного. Я спущу шкуру с этого осла, как он мне только попадется на глаза. Русские усилии минометный обстрел, мы топчемся на месте, они уже хорошо пристрелялись. Я нашёл Фрайка на втором этаже, он был в прострации и сидел на панцирной кровати среди гор мусора и хлама. Он посмотрел на меня полуотрешенным взглядом и сказал, равнодушным, усталым голосом: «
Не так давно на многих профильных военных форумах появилась данная фотография. Человека во флотской форме в окружении финских солдат, которого назвали советский десантник. Снимок отправили финскому историку Карлу Геусту и он прояснил детали фотографии. Снимок под номер 25930 был сделан 17 июля 1941 года, в секторе Ханко, наиболее вероятно в Карья. Этот человек эстонец, Виктор Осипович Фейгин, родившийся 27 июня 1910 года в Пскове. Он был задержан в 20 километрах от Сало 1 июля 1941 года, после того, как прыгнул с парашютом в предыдущую ночь, или 30 июня 1941 года. Фейгин был приговорен к смерти как шпион или террорист, потому что на другом парашюте для него было сброшено более 30 килограмм взрывчатки. Фейгин должен был совершить подрыв железнодорожного полотна на дороге Сало-Карья. Он был не единственным диверсантом — о судьбе других узнаете из видео.Виктор Фейгин был сфотографирован с финскими офицерами уже после того, как ему сообщили, что военным судом он приговорен к смертной казни.
«Я помню, как кричала мать, когда за мной пришли и сказали, что у меня 10 минут на сборы, всё необходимое я получу на месте. Я успел взять только свитер и томик с «Божественной комедией» Данте. В конце войны фольксштурмисты жались к бывшим десантникам Геринга, жадно впитывая любой совет и военную науку, но никому из них это всё равно не помогло. Ночью пожилой мужчина и два прибывших с ним подростка, решили разогреть консервы в полуразрушенном доме и развели костер. Капитан и другие проморгали этот момент, зато не проморгали русские, которые заметив проблески огня в ночи, завалили минами эти развалины, похоронив там старика и этих мальчишек. Пауль многому меня научил, он никогда не унывал и постоянно шутил, а главное он знал как обмануть смерть. Он знал какая сторона улицы обстреливается, а какая нет. Знал где найти мертвую зону, понимал где у врага ограниченный сектор обстрела. Он учил меня как найти те места, где можно шагать в полный рост, а где ползти.
«Ротный сначала подарил тетрадку, а теперь ругает, что пишу. Говорит, что для писем подарил, а не писать где мы и что делаем. 18 мая. Отмахали сегодня километров 10, ноги не держат, решил написать тебе. Тася, вернусь — потом вместе почитаем, вспомним про моё житье-бытьё в селе Дорофеево. Название села не настоящее, чтобы ротный не лаялся на меня, а то заберет тетрадь.2 августа. Тося, здесь такие бои, даем жару немцу. Переколошматили их всех тут, тяжело очень. Бадягина вчера убило, людей не хватает, ротного тоже не стало, говорят к вечеру у нас новый ротный будет. Я вот без второго номера остался, никто не хочет быть рядом с пулеметчиком — махают рукой, говорят: «не жилец Мишаня». Ночью в атаку, мне немного страшно..».Некоторые листы написаны неразборчиво, другие вырваны — видимо отправлены как письма. Дневник нашли поисковики весной 2019 года, в вещах советского солдата погибшего в немецком окопе.
«Впервые много женщин одетых в военную форму, которая смотрелась на них мешковато и неуместно, я увидел в октябре 41, когда мы рвались в направлении города Руза и после тяжелых боев взяли его. Тогда я думал, что после всех поражений и массы войск, которую потеряли большевики, у них не осталось людских ресурсов и красные комиссары заставляют женщин занимать место в строю, компенсируя нехватку мужчин.Если честно, то меня это изумляло и радовало одновременно — значит они стоят на самом краю, у последней черты за которой крах. Кампания затягивалась, мы уже цеплялись за любой знак который укажет нам, что советы выдохлись.Русские дети воруют у нас хлеб, не для того чтобы скушать самим, а для того чтобы унести его в лес, где прячутся остатки окруженных русских солдат».Воспоминания и прозрение Юргена Гилле — рядового 87-ой пехотной дивизии Вермахта, о русских женщинах и своём фронтовом прошлом.
«Мы всё время в танке, какие пленные? Это же не 44 год, когда их целыми полками брали в плен. Так, иногда двигаемся в колоне или танк заправляем. Видим, ведет пехота немчуру в тыл и мы подваливаем: «Пехота, давай делись трофеями! Угощай табачком немецким». Не знаю, я у немцев вызывал ужас. Они сразу от меня к стеночке жались — страшным я им казался. Оно и понятно, я когда себя сам видел, то пугался — одни зубы и глаза, а лицо как у черта, мы же чумазые все ходили, в порохе, грязи и саже».Откровенные воспоминания Семёна Алексеевича Бортко — старшего сержанта, механика водителя танка Т-34 из 25-ой танковой бригады. Так же рассказывает про отношение к «власовцам», бои и подбитые танки под Ржевом, бой за который получил орден Славы и другие эпизоды. Прошлая часть про расправу над немцем: «А что мне было делать с этим немцем? В тыл тащить и атаку сорвать? Пока он на звезды глаза свои пялил, я…».
«Любимая Рут, впервые за очень долгое время я ближе к тебе, чем ты думаешь, я лежу в гражданском госпитале, всего рукой подать до Германии идо тебя моя нежная, моя хрупкая Рут. Адрес я тебе не скажу, не приезжай ко мне, тебе не нужно видеть меня таким, я сам себя не хочу видеть. Письмо я передам с Альбрехтом, он хороший парень, мы сдружились с ним за последние три недели, что я лежу и гнию здесь, Альбрехту повезло, он может ходить и он едет домой, когда он доберется до дома, то отправит тебе это письмо, чтобы ты не узнала где находится госпиталь. Мне страшно, Рут, я пишу тебе из Ада, любимая. Мне страшно уже три года, все три года, что я провёл в России. Сейчас у меня нет части нижней челюсти и нет ног, все решали секунды, но я не успел выпрыгнуть из грузовика, когда мы попали под налёт русских самолётов, я не успел выпрыгнуть из кузова, всего пара секунд, но я не успел…».Это письмо было продемонстрировано в Берлинском музее «Нацистского террора», а также было зачитано на выставке
«Я танк за деревом поставил, остановил, выскочил через свой люк и сиганул к немецкому танку. Думаю — лейтенант увидит, что я стою рядом с немецким танком и успокоится, а то по-глупости сейчас нас всех фрицу выдаст ненужной своей стрельбой. Подхожу к танку — так и есть, подбитый. Броня пробита аж в двух местах. Стою, по броне танка морзянку выстукиваю, приплясываю, красуюсь, а тут из танка голос: «Москва, Москва, Маркс, Ленин, дружба!». И что ты думаешь? Из танка, из люка механика-водителя высовывается немецкий танкист. Весь продрог за ночь, видать его забыли или оставили, может он сам заполз обратно от страха. Обыскал его, беру за шкирку и тащю к нашему танку, докладываю, ржу: «Немец по кличке Москва!». Лейтенант совсем растерялся, вот думаю — навязались на мою голову, что лейтенант пацан, что фриц такой же, а нам наступать. Думаю, надо самому решать, на себя брать ответственность, взял немца за руки и повел в кусты…
«Его душа так и осталась где-то в окопах между Москвой и Вязьмой. Я не помню того дня, когда закончилась война и дня, когда отец вернулся домой. В нашем московском дворе было привычной картиной, увидеть мужика в гимнастерке и гражданских брюках — и не было ясно, может на работу, а может из госпиталя только домой вернулся человек. Это сейчас люди из «горячих точек» стоят особняком и по пьянке можно часто услышать: «А ты там был? Ты месил грязь под Гудермесом?». Тогда между нас, шпаны дворовой, не было моды хвастаться, где были и как воевали их отцы и братья — всех залепило, все где-то были.Лишь позже, гораздо позже, когда я поступил в геологический институт, отец развязался и принял на грудь от гордости за своего сына. И рассказал мне. Рассказывал как сидел в котле, а немец не был уже добрым как летом, а стал бешеным и лютым. Он рассказывал как товарища своего в спину застрелил, когда тот на немецких мотоциклистов выбежал и руки поднял, махая грязными портянками.