Чтобы помнили
«Я воевал с этими людьми. Они были безжалостны, они были дикие и опасные. Есть несколько эпизодов, которые закрыли для меня навсегда вопросы о русских — русским солдатам нет прощения. В 1944 году в районе Черкасс, когда мы вместе с частями дивизии СС «Викинг» вырывались из русского кольца. Я с отделением держал развилку дорог по которой вскоре должны были пройти танки «Викинга», под завязку загруженные ранеными. Люди лежали на броне один на другом. После сильного артиллерийского огня русских я получил сильную контузию и потерял ориентацию в пространстве. Я думал, что ранен им умираю, я просто лежал и смотрел на происходящее. Русские подошли быстро и ворвались в наш неглубокий окоп, в котором после артогня было много раненых — завязался рукопашный бой, русские победили в нём. После они начали штыками и ножами добивать беспомощных раненых солдат СС, я лежал как парализованный и смотрел на это, понимая, что сейчас очередь дойдет и до меня…
«После февральских боев за Синявино у меня стала психика сдавать. В марте нас перебросили в район Малой Вишеры и правого берега Волхова. А потом под конец месяца удалось на левом берегу зацепиться — назвали это плацдармом, хотя на самом деле маленький клочочек земли. Топчемся на месте, людей теряем, а немец из минометов поливает, да пулеметами каждый метр берега пристрелял. А ты сидишь и ничего сделать не можешь, только ждать когда сам станешь смердящей разлагающейся кучей. Холодно, жрать хочется, а эти твари сухие, на возвышенности, знай себе только ленты перезаряжают, да мины подтаскивают. Я от злости уже воротник свой жевал и матом орал из окопа, видел их, был готов голыми руками рвать фрица, но был беспомощен.Когда приполз ротный и сказал, что разведка добровольца ищет, то я не секунды не раздумывал, так ручки чесались…»Далее про ужасы окопного быта в болоте и первый разведвыход за языком, причем при переползании у немецких позиций герой истории хотел уже умереть геройски, закидав немцев в окопе гранатами, но сдержался —
«Война отняла не только мою молодость, но и надежду на нормальное будущее. Ко мне не приезжают даже старики сослуживцы, практически все они поголовно остались лежать на земле крымского полуострова. Мало кто в Германии сейчас знает, что с осени 1941 года по лето 1942-го, наша 132-я пехотная дивизия дважды обновляла свой личный состав из-за больших потерь. Не знаю каким чудом нас тогда вообще не расформировали. Я мечтал как после войны вернусь в прекрасную и еще более великую Германию, мою грудь будут украшать награды, я смогу часами рассказывать истории о своих приключениях на войне. Мой послужной список будет словно ключ открывающий для меня все двери успеха: большой дом, жена, дети…Всё перечеркнул восточный фронт, все мои надежды убил тот июньский день 1942 года под Севастополем. День, когда я навсегда стал уродом».Один день, который изменил судьбу ефрейтора Хельмута Фихта и сделал всю войну и всё что его окружало вокруг — ненужным, не имеющим смысла.
«Это мероприятие оплачивалось сыном одного из офицеров СС и было частной инициативой. На таких вечерах не принято фотографировать и туда не пускают репортеров.В 1996 году знакомый предложил мне провести одно небольшое мероприятие. Мне нужно было арендовать помещение, позаботиться о кухне, напитках и официантах, а самому на этот вечер стать кем то вроде администратора этого закрытого вечера. Как выяснилось, вечер представлял собой неофициальную встречу ветеранов Вермахта и ваффен СС по персональным приглашениям. Если представиться возможность, я хотел посмотреть и послушать их, но получилось иначе.Разговор с Клеменсом Белером начался сам собой. В тот вечер, под дружный смех немецких ветеранов, на белом экране с помощью проектора демонстрировали черно-белые снимки из альбома одного из собравшихся. На одном из снимков был город Смоленск — немецкий грузовик и двое немецких солдат на фоне здания. Я нарочно или нет прочел на-русском надпись «
«Арийские ребята раньше не видели таких лесов. Да, в Европе они видели лесные массивы, но они совсем другие и не занимают такие колоссальны площади. Они не знали, что русские будут регулярно использовать лес как арену боевых действий. В лесу можно спрятать целые дивизии, бригады и войсковые соединения. Для немцев было дико, что через лес, и заболоченную местность можно проложить гати и по ним провести танки и механизированные бригады».А еще лес любимое прибежище бородатых и суровых русских мужиков, при виде которых у немцев срывался истерический крик: «Ахтунг, партизанен!». О коварных русских лесах и партизанах вспоминает Эвальд Бауэр — шарфюрер дивизии СС «Флориан Гайер».Кстати, в битве за Москву наступающие моторизованные дивизии Вермахта, однажды немало удивили советских военачальников, наступая через глухие замершие леса в конце ноября.
«Долгое время я не рассказывал эту историю даже своим внукам и молчал о том как в первые недели этой страшной войны, в душные и кровавые дни июля 1941-го мне удалось получить самую ценную солдатскую медаль – «За отвагу». Все знали только официальную версию — её я рассказывал командиру батальона, а потом и комполка, её рассказывал в особом отделе и корреспондентам фронтовой газеты. Воспоминания рядового инженерной роты 235-ой стрелковой дивизии Гаринцева Евгения Юрьевича. Он попал в плен и чудом остался в живых, потому что у немца заклинило автомат: «По глазам немца было ясно, что он вообще ничего не понимает: автомат не стреляет, в кузове сидит русский и орет про какую-то гармошку и хохочет».Всего немцев было шестеро — все из передового разведывательного отряда. Развязка этой истории наступила ночью, когда наш боец прибирал за ними остатки их ужина.
«Только русский может питаться хлебом, который на вкус как кирпич посыпанный сеном, а потом воевать в этом снежном и грязном аду. Я сосал свой сухарь, чтобы хоть как то понять этих красных, стать ближе, но так и не понял.Мы прогрызаем себе путь через горящие кварталы, вокруг чад, грязь и копоть, слезятся глаза, ноги едва идут по этому месиву из грязи и снега. Я не спал уже несколько дней, спасают только таблетки первитина, которые я глотаю горстями. Я стал чертовски сильно привыкать к этой штуке — без волшебной таблетки Адольфа не выдержать такой темп. Бой идет уже несколько суток — мы закрепились на двух улицах, заняли круговую оборону. На третьем этаже дома раздался взрыв, мы с Бауэром пошли проверить, что там случилось. Сжимая свой гевер, на взводе, я был готов стрелять на звук, но всё уже было кончено — на верху мы обнаружили тело Зальцмана, пару перевернутых коек и обезображенную русскую санитарку.
«Я здесь уже третий год, а иногда кажется, что всю жизнь. За три года я потерял здесь двух братьев. Вчера от матери получил известие о том, что не стало Юрги… Его машина попала под обстрел русских лесных бандитов на проселочной дороге. Дядя, эту войну очень сложно выиграть, она идёт без правил и чести. Как можно победить тех кто никогда не поймёт, что он её проиграл. Советы потерпели поражение ещё в 1941-ом, но так этого не поняли и не признали. Почему русские не умеют воевать честно? За что они цепляются?Любой ценой они поворачивают вспять уже проигранные сражения, не считаясь с потерями как дикие звери вгрызаются в свои деревни, в которых нет ничего кроме глины и соломы, да старых печных труб. Неужели Юрги рос в любви, ходил в церковный хор, закончил в школу, чтобы его грузовик обстреляли неграмотные и подлые бандиты, которые ходят в тряпье и стреляют из ржавых винтовок? Эта русская чернь ничего не видела в свой жалкой жизни.»
«Сможем наконец отдохнуть и обогреться. Огромный город легко бы вместил весь личный состав всех дивизий. Осень 1941-го мы считали концом войны, не зная, что для русских это только начало. После киевского сражения и Вязьмы мы считали, что советам уже не оправиться, осталось нанести удар в самое сердце и взять Москву. Но мертвец ожил и начал отчаянно отбиваться. Не знаю чем они смазывали свое оружие и чем прогревали свои двигатели, но у них всё работало и всё функционировало. Мы так устали и были дезориентированы, что уже не понимали — перед нами простой сугроб или заваленный снегом русский танк, который в мгновенье взревет двигателем и пойдет на нас. Не понимали — это уходящие лучи негреющего зимнего солнца или оптика русского снайпера, который уже берет кого-то из нас на прицел».Воспоминания нацистов из «Мертвой головы» Людвига Фрига и «Лейбштандарта»
«Для меня эти бои были втройне тяжелей. От жены накануне письмо получил, написала на фронт: «Не приходи, другой у меня». От родни позже узнал, она с поволжским немцем живет. Хотел убить обоих, не хотелось жить… Хотел уже пули искать, а получилось наоборот — отличился в тех боях, получил орден Красной Звезды и отпуск по ранению.Я воюю, друзей теряю, а она шкура такая — не кого-то нашла, а немца! Еду я значит и думаю — ну всё, кранты им обоим, а пока добирался на поездах, да на перекладных, потерял весь свой гнев. Когда пришел с медалями да орденами на груди, а он сидит рядом с ней, такой заморыш маленький, убогий. Она мне на шею бросилась: «Да он мне не нужен вовсе. Просто голодно в тылу, а у него продуктовый паёк хороший. Я думала тебя убьют». Я посмотрел на неё, так противно стало…».В первой части видео воспоминания Мирослава Ковальчика, участника варшавского восстания.