Воспоминания

«Жалкие остатки нашего полка держали позиции в районе Болхова вместе с 56-й дивизией. С одной стороны было забавно, если бы я не перевелся в «Великую германию», то я всё равно бы попал под проклятый Болхов, значит так судьба хотела, чтобы я каждый день рисковал стать калекой или мертвецом. К апрелю 1942, отражая постоянный атаки советов, нас осталось в полку человек 200. И вот только тогда нас отвели в Орёл, на отдых и пополнение. Как нам стало известно, что в Германии комплектуется значительно пополнение и техника, а дивизию собираются переформировать в моторизованную, то я понял — командование не успокоится, пока нас совсем не уничтожат. Мы будем сражаться до тех пор пока не победим или не умрем все до одного. Я писал рапорты, я просил перевода в другую часть — безрезультативно. Я встречал непонимание и круглые глаза офицеров, которые не могли понять меня. Они говорили, что люди мечтают попасть в «

«Площадка несложная была, но в процессе разгрузки из под колеса вывернулся камень и вертолет пошел вправо-назад заваливаться. Выправить они его не успели, вертолет покатился по склону и загорелся. Командира экипажа Матвеева — с Одессы парень был, выбросило сразу. Створки грузового люка были сняты, вместо них была натянута капроновая сетка, когда пламя вспыхнуло, то эта капроновая сетка мгновенно улетучилась и борттехника выбросило наружу. Солдата у грузовой кабины выбросило сразу, он живой остался. Правый летчик как сидел привязанный ремнями, так и сгорел вместе с вертолетом. Борттехник прожил еще три дня, у него были обожжены бронхи. Последние его слова в госпитале были: «Командир, как мне больно».Макаревич Анатолий Иванович, майор, командир звена вертолетов Ми-8 в Афганистане с июля 1987 по август 1988 года, авиабаза Баграм. К войне их готовили пол года, последний раз в Кагане под Бухарой.

«На завтра были кофе, какао или чай. Масло, сыр, колбаса или какие нибудь консервы. Первые дни хлеб, но потом только галеты и печенье. Обед. Конечно первое блюдо всегда было — борщ или супы. Опять таки, в первые дни всё свежее — капуста, лук и морковь, ну а потом переходили на сушенные овощи. На первые 3-4 дня получали свежее мясо и сливочное масло, но потом переходили на всё консервированное и топленое масло. Второе блюдо — макароны, вермишель и так далее. Макароны по-флотски, отваривал макароны и перемешивали их с консервированным мясом.»На подлодках серии «Щука» сразу было запланировано место для хранения провианта, так называемая «провизионка», но там хранили только самое лакомое: шоколад, туалетный спирт, сахар, вино, сгущенку. Остальное размещали в отсеках, сыпучие в 6 и 7 отсеках, сухари и все консервы во втором. Вяленую рыбу нанизывали на шпагат и часто натягивали над дизелями.Отрывок из мемуаров кока с советской подлодки М35. А вот «

«14 июля 1941 в бою под Белиловкой мы атаковали и уничтожили колону противника, которая прорывалась к Белой церкви в сопровождении 15 танков. Я с моим башенным стрелком Васей Стороженко, шестнадцатью снарядами уничтожил немецкий танк, 4 машины с боеприпасами и тягач с пушкой. Укрылись мы в лесу, замаскировали танки, ждем связного от командования. А тут как на беду — гитлеровцы! Их много, разбивают бивак в метрах 30 от нашего танка. Мы тихо ждем, присматриваемся, прислушиваемся. Гитлеровцы разожгли костры, сели поужинать, потом легли спать, оставив часовых. Уже полночь, час ночи, связного всё нет, стало жутковато. Вдруг слышу что-то шуршит, пригляделся — ползет человек без пилотки. Шепчу: «Кто такой?». — Я лейтенант Пержанян, с приказом. Я его хорошо знал. Приказано отходить, вот маршрут. Ну, всё сделали как условились, удар гранатой в сторону фашистов, все моторы взревели —

«Я помню, как кричала мать, когда за мной пришли и сказали, что у меня 10 минут на сборы, всё необходимое я получу на месте. Я успел взять только свитер и томик с «Божественной комедией» Данте. В конце войны фольксштурмисты жались к бывшим десантникам Геринга, жадно впитывая любой совет и военную науку, но никому из них это всё равно не помогло. Ночью пожилой мужчина и два прибывших с ним подростка, решили разогреть консервы в полуразрушенном доме и развели костер. Капитан и другие проморгали этот момент, зато не проморгали русские, которые заметив проблески огня в ночи, завалили минами эти развалины, похоронив там старика и этих мальчишек. Пауль многому меня научил, он никогда не унывал и постоянно шутил, а главное он знал как обмануть смерть. Он знал какая сторона улицы обстреливается, а какая нет. Знал где найти мертвую зону, понимал где у врага ограниченный сектор обстрела. Он учил меня как найти те места, где можно шагать в полный рост, а где ползти.

«Ничего подобного в годы войны я не видел. Результатом стала катастрофа поистине огромных масштабов. Тем утром наша рота добралась до небольшого городка Фишхаузен, через него проходили главные дороги, идущие с севера на восток. К советской артиллерии продолжавшей обстреливать нас (в 2 км восточнее), присоединилась и авиация. Я отправился вперед, чтобы разведать дорогу, в следующее мгновение обстрел усилился в два раза. Колона была вынуждена остановиться, сзади напирали другие части, воцарился хаос. Такого адского огня я не видел во все предыдущие 4 года войны. Обломки разбитого снаряжения четырех или пяти немецких дивизий были беспорядочно разбросаны по всему городу. Всюду валялись обгоревшие тела людей и лошадей. Лишь непрерывный грохот взрывов не давал мне слышать жалобные стоны раненых и умирающих лошадей. Я понимал, что могу погибнуть в любую секунду…».Выпуск посвящен разгрому немецкой группировки «Земгалии» в городе Фишхаузен, что немного западнее Кенигбсерга.

«Впервые много женщин одетых в военную форму, которая смотрелась на них мешковато и неуместно, я увидел в октябре 41, когда мы рвались в направлении города Руза и после тяжелых боев взяли его. Тогда я думал, что после всех поражений и массы войск, которую потеряли большевики, у них не осталось людских ресурсов и красные комиссары заставляют женщин занимать место в строю, компенсируя нехватку мужчин.Если честно, то меня это изумляло и радовало одновременно — значит они стоят на самом краю, у последней черты за которой крах. Кампания затягивалась, мы уже цеплялись за любой знак который укажет нам, что советы выдохлись.Русские дети воруют у нас хлеб, не для того чтобы скушать самим, а для того чтобы унести его в лес, где прячутся остатки окруженных русских солдат».Воспоминания и прозрение Юргена Гилле — рядового 87-ой пехотной дивизии Вермахта, о русских женщинах и своём фронтовом прошлом.

«Мы всё время в танке, какие пленные? Это же не 44 год, когда их целыми полками брали в плен. Так, иногда двигаемся в колоне или танк заправляем. Видим, ведет пехота немчуру в тыл и мы подваливаем: «Пехота, давай делись трофеями! Угощай табачком немецким». Не знаю, я у немцев вызывал ужас. Они сразу от меня к стеночке жались — страшным я им казался. Оно и понятно, я когда себя сам видел, то пугался — одни зубы и глаза, а лицо как у черта, мы же чумазые все ходили, в порохе, грязи и саже».Откровенные воспоминания Семёна Алексеевича Бортко — старшего сержанта, механика водителя танка Т-34 из 25-ой танковой бригады. Так же рассказывает про отношение к «власовцам», бои и подбитые танки под Ржевом, бой за который получил орден Славы и другие эпизоды. Прошлая часть про расправу над немцем: «А что мне было делать с этим немцем? В тыл тащить и атаку сорвать? Пока он на звезды глаза свои пялил, я…».

«Любимая Рут, впервые за очень долгое время я ближе к тебе, чем ты думаешь, я лежу в гражданском госпитале, всего рукой подать до Германии идо тебя моя нежная, моя хрупкая Рут. Адрес я тебе не скажу, не приезжай ко мне, тебе не нужно видеть меня таким, я сам себя не хочу видеть. Письмо я передам с Альбрехтом, он хороший парень, мы сдружились с ним за последние три недели, что я лежу и гнию здесь, Альбрехту повезло, он может ходить и он едет домой, когда он доберется до дома, то отправит тебе это письмо, чтобы ты не узнала где находится госпиталь. Мне страшно, Рут, я пишу тебе из Ада, любимая. Мне страшно уже три года, все три года, что я провёл в России. Сейчас у меня нет части нижней челюсти и нет ног, все решали секунды, но я не успел выпрыгнуть из грузовика, когда мы попали под налёт русских самолётов, я не успел выпрыгнуть из кузова, всего пара секунд, но я не успел…».Это письмо было продемонстрировано в Берлинском музее «Нацистского террора», а также было зачитано на выставке

«Я танк за деревом поставил, остановил, выскочил через свой люк и сиганул к немецкому танку. Думаю — лейтенант увидит, что я стою рядом с немецким танком и успокоится, а то по-глупости сейчас нас всех фрицу выдаст ненужной своей стрельбой. Подхожу к танку — так и есть, подбитый. Броня пробита аж в двух местах. Стою, по броне танка морзянку выстукиваю, приплясываю, красуюсь, а тут из танка голос: «Москва, Москва, Маркс, Ленин, дружба!». И что ты думаешь? Из танка, из люка механика-водителя высовывается немецкий танкист. Весь продрог за ночь, видать его забыли или оставили, может он сам заполз обратно от страха. Обыскал его, беру за шкирку и тащю к нашему танку, докладываю, ржу: «Немец по кличке Москва!». Лейтенант совсем растерялся, вот думаю — навязались на мою голову, что лейтенант пацан, что фриц такой же, а нам наступать. Думаю, надо самому решать, на себя брать ответственность, взял немца за руки и повел в кусты…